Лекция опирается на масштабный прогнозный проект, объединивший более 130 российских экспертов, и посвящена системному анализу глобальных трендов, которые определят развитие страны в ближайшие два десятилетия. Мир вступает в «новое осевое время»: глобальная конкуренция обостряется, энергетический переход сжимает сырьевую ренту, цифровая среда становится пространством жизни для большинства, а демографический переход ведёт к старению и депопуляции. Внутри России исчерпана старая модель интеграции в мировую экономику, основанная на импорте технологий и экспорте ресурсов, — необходима смена самой оптики управления развитием.

Центральные вызовы — демографический (для простого воспроизводства нужна рождаемость 2,15, при фактической 1,45 и прогнозе снижения) и технологический (переход от заимствования к собственным разработкам, опора на внутренний рынок и кооперацию с дружественными странами). Ключевая стратегическая задача — создание новых центров получения технологической ренты, способных заместить иссякающую сырьевую ренту, что требует от корпораций масштабной модернизации и освоения формирующихся рынков, а от регионов — выработки собственных демографических и инновационных стратегий.

Лекция предлагает конкретные инструменты: методологию форсайта и сценарного планирования, адаптацию глобальных прогнозов под специфику субъектов Федерации, а также практические шаги по внедрению системной модели управления развитием. Главный вывод — будущее принадлежит не самым технологичным, а самым осмысленным и ценностно-устойчивым цивилизациям, и готовиться к 2040 году нужно уже сегодня: пересобирая управленческую оптику, различая «аттракторы» будущего в хаосе текущих перемен и запуская региональные форсайт-сессии, которые превратят прогнозы в реальные проекты.

Посмотреть видео

Мы живём в парадоксе: никогда ещё люди не были так плотно опутаны сетями коммуникаций и никогда ещё не чувствовали себя такими одинокими. Уровень доверия падает, число одиноких домохозяйств растёт, рождаемость снижается, а психическое здоровье становится главной проблемой XXI века. В этой лекции я исследую природу этого парадокса, уходя от поверхностных объяснений вроде «слишком много сидим в телефонах» к фундаментальным антропологическим процессам.

Опираясь на идеи Маршалла Маклюэна о расширении и самоампутации, а также на социальную психологию Чарльза Кули и Джорджа Герберта Мида, я показываю, как технологии перестают быть посредниками и становятся субститутами живого Другого. Цифровые интерфейсы редуцируют многомерную чувственность человеческого контакта до примитивных сигналов, а алгоритмическое зеркало возвращает нам только то, что мы уже хотим увидеть, не давая сопротивления и не тренируя эмпатию. Самость, лишённая живого отражения, истончается.

Вторая часть лекции раскрывает экономическую машину этого процесса — экономику сжатия, которая стягивает всё в узлы и истощает основания жизни, а также маркетинг одиночества и индустрию LonelyTech, превращающие отсутствие связей в товар. Завершая, я обращаюсь к экзистенциальной потребности в соединении (Эрих Фромм) и космической миссии человека по накоплению жизненной энергии (Сергей Подолинский), показывая, что демографический кризис — это симптом глубинного антропологического сбоя, требующего не экономических стимулов, а восстановления способности к любви-труду.

Посмотреть видео

Будущее перестало быть гарантированным, и простого продолжения текущих трендов уже недостаточно. Лекция начинается с различения двух типов инноваций: поддерживающих, которые лишь улучшают существующее, и подрывных, которые открывают новые горизонты и рынки. В условиях технологической конкуренции и деглобализации Россия сталкивается с вызовами, требующими не просто импортозамещения, а обеспечения собственного технологического суверенитета. Однако суверенитет не может быть только техническим — он требует социокультурного фундамента, способного порождать смыслы и проекты, а не копировать чужие.

Ключевым препятствием становится «карго-культ» — поклонение чужому будущему, подмена собственного творчества заимствованием готовых форм. В лекции я анализирую глобальные тренды в области демографии, продовольствия, климата, энергетики, здравоохранения и технологий, показывая, что ответы на эти вызовы не могут быть универсальными. Каждая цивилизация должна выработать свой образ будущего, опираясь на собственные культурные коды, язык и ценности. Особое внимание уделяется урбанизации и изменению пищевых привычек как скрытым драйверам социальной трансформации.

В финале я предлагая подходы к формированию будущего через сценарное планирование, форсайт и работу с образами. Я ввожу понятие «ЯМБ» — языка моделирования будущего, который позволяет перейти от пассивного прогнозирования к активному проектированию. В центре этой работы — не технологии сами по себе, а человек, его устремления и способность к совместному действию. Будущее принадлежит не самым технологичным, а самым осмысленным и ценностно-устойчивым цивилизациям, и именно язык определяет, кто будет в нём субъектом, а кто — объектом.

Истинный барьер на пути к звёздам построен не из титана, а из идей. Лекция начинается с диагноза «космического провинциализма» — наследия средневековой ограниченности, убеждённости, что наш мир есть центр и вершина Вселенной. Но обращение к древнейшим мифам о творении показывает обратное: в аккадском «Энума элиш», египетском Нуне, ведийском Пуруше Земля почти никогда не является исходной точкой. Человек — продукт космической драмы, его родословная ведёт вглубь первозданного хаоса и небесных тел. Даже Книга Бытия вручает человеку не пассивное проживание на планете, а мандат на управление всем творением — что становится первой ступенью к управлению чем-то большим.

Русский космизм превращает этот древний импульс в осознанную философскую программу. Николай Фёдоров говорит о регуляции природы и воскрешении как общем деле, Константин Циолковский вспоминает детское «смутное сознание о среде без тяжести», видя в космосе забытую родную стихию, а Владимир Вернадский утверждает: ноосфера по своей природе не может вечно оставаться в границах колыбели. Сергей Подолинский добавляет энергетическое измерение, показывая, что жизнь и разум — это механизмы накопления энергии, борьбы с энтропией. Человек оказывается не случайной ошибкой, а закономерным инструментом материи в её работе против тепловой смерти.

И тогда все земные пределы предстают в новом свете: гравитация — не цепь, а тренажёр; замкнутая биосфера — наглядное пособие по экологии; войны и кризисы — групповые задания на командную работу и этику. Земля оказывается строгой школой-инкубатором, а человечество — курсантами, которые должны сдать выпускные экзамены, чтобы получить право выйти в большой космос. Финальный парадокс русского космизма звучит так: только полностью осмыслив и приняв Землю во всех её ограничениях, мы получаем силы её преодолеть — не для того чтобы сбежать, а чтобы продолжить здесь начатое общее дело творения, порядка и жизни.

Посмотреть видео

Любой социокультурный проект — это вмешательство в сложную живую систему, и последствия такого вмешательства принципиально непредсказуемы. Лекция посвящена восьми аспектам воздействия, которые редко учитываются в проектном управлении, но определяют долгосрочную судьбу инициатив. Нелинейность означает, что оценка проекта кардинально меняется со временем: то, что было решением, становится проблемой, а затем — наследием. Волновой характер влияния распространяется концентрическими кругами, причём последними накрывает тех, кого мы не учитывали в начале, — «жертв успеха».

Контекстуальность превращает проект в хамелеона: его значение полностью зависит от политической, экономической и культурной ситуации, которая может переключить смыслы на противоположные. Вовлечённость оказывается тонкой гранью между диалогом и манипуляцией, а симуляция участия порождает более сильное разочарование, чем его отсутствие. Роль персоны может быть как драйвером доверия, так и источником непреодолимых рисков, а политическая обусловленность определяет не только финансирование, но и допустимые темы и язык. Проблема измеримости превращает проект в поле войны интерпретаций, где невозможно объективно измерить «количество счастья», а управленческий парадокс требует принять хаос и непредсказуемость как цену за подлинное новаторство.

Я предлагаю практические инструменты для работы с этой сложностью: карту влияния, диагностику культурного кода проекта и сценарное планирование, учитывающее как предсказуемый успех или провал, так и неожиданные возможности («курочка Ряба») и угрозы («гуси-лебеди»). Это позволяет легитимировать конфликт, оценивать проекты по «историческим дивидендам» и осознавать ответственность за долгосрочные последствия. В итоге ключевой навык формулируется как диалектическое мышление — способность удерживать в голове противоположные последствия и понимать, что самые важные проекты становятся частью культурного кода, запуская неподконтрольные, но ответственные процессы.

Демографический кризис в России достиг масштабов системного сбоя: за десятилетие рождаемость упала на 35–40 процентов, а привычные меры — маткапитал, льготная ипотека — дают снижающийся эффект. В данной лекции я предлагаю взглянуть на эту проблему через технокультурологическую оптику, где рождение ребёнка перестаёт быть экономическим решением и становится экзистенциальным, требующим доверия к будущему, к партнёру, к сообществу. Техносоциальное проникновение — процесс, в котором технологии подменяют живое присутствие — делает это доверие всё более хрупким, превращая городскую среду в пространство, где люди перестают размножаться.

Однако выход существует. Я его вижу в стратегии народнения — не просто прироста населения, а восстановления плотности и качества человеческих связей, перехода от статистической совокупности к живому народу. Центральный элемент народнения — многопоколенная семья, где передаётся опыт, распределяется забота и формируется идентичность. Одновременно с этим Россия обладает огромными пространствами, которые невозможно освоить без роботизации, и здесь роботы выступают не конкурентами, а помощниками, освобождающими время для человеческого: для семьи, творчества, общины.

Ключевым условием этого синтеза становится технологическая культура — способность использовать самые мощные инструменты так, чтобы они усиливали человеческие связи, а не разрушали их. Для управления этим усилением я предлагаю единый показатель — социальную мощность (Сила × Дело × Воля) — и показываю, как он может объединить разрозненные национальные цели, позволяя измерять не только экономический рост, но и приращение народа как субъекта.

Лекция Отто Винера, прочитанная в 1900 году, начинается с фундаментального тезиса: любое физическое наблюдение определяется не только внешней природой, но и устройством наших органов чувств. Мы не воспринимаем мир напрямую — мы получаем лишь знаки, которые умственное восприятие связывает с внешними процессами. Однако человек не мирится с этой ограниченностью: каждый новый измерительный прибор — весы, микрометр, микроскоп, термометр, спектроскоп — становится искусственным продолжением глаза, уха, нервов, позволяя проникать в области, недоступные непосредственному ощущению. Лектор последовательно показывает, как инструмент превращает невидимое в видимое, неслышимое — в слышимое, а неуловимое — в измеримое.

Центральное место занимают примеры из физики конца XIX века. Спектроскоп Кирхгофа и Бунзена разлагает смешанный цвет на элементарные составляющие, раскрывая химический состав светил. Горизонтальный маятник Ребёра-Павшица фиксирует колебания земной коры от отдалённых землетрясений, записывая на барабане кривые неведомых ранее периодов. Аппарат психиатра Роберта Зоммера, превосходящий чувствительность человеческой руки, обнаруживает непроизвольные микродвижения, выдающие скрытые мысли пациента. Рентгеновские лучи, превращённые экраном из синеродистой соли в видимый свет, позволяют хирургии «проникать взором» внутрь тела. Даже чистота воды определяется не глазом, а телефоном, регистрирующим ничтожную электропроводность растворённых примесей. Каждый такой прибор — не просто техническое устройство, а орган чувств, вынесенный вовне и доведённый до сверхчеловеческой точности.

Но расширение чувств ставит и более глубокий вопрос: можем ли мы когда-нибудь сделать наши представления о мире независимыми от самих чувств? Винер отвечает отрицательно: если процесс не действует ни на природные органы, ни на созданные аппараты, он остаётся для нас несуществующим. Однако теория приходит на помощь — она создаёт внутренние образы (Герц называет их символами), которые работают как «кинематограф»: по начальному состоянию мы можем мысленно воспроизвести конечное, даже не наблюдая его непосредственно. Теория становится указанием для внутренних процессов приспособления к внешним явлениям. Более того, Винер предвосхищает автоматизацию знания: всё содержание физики можно было бы представить в виде самопишущих аппаратов и музеев автоматов, где нажатие кнопки разыгрывает опыт — и существо с иными органами чувств смогло бы ознакомиться с нашими открытиями.

Лекция завершается взглядом на взаимодействие науки и техники как на взаимно усиливающий процесс. Вернер Сименс с механиком Гальске, Эрнст Аббе с оптиком Цейсом — примеры того, как научная проницательность соединяется с техническим искусством, порождая необыкновенные успехи. Но цена этого прогресса — колоссальное напряжение нервной системы. Винер предупреждает: новые условия существования, взрывчатый характер развития, требование молниеносной адаптации — всё это создаёт усиленный отбор «сильных нервами». И потому финальное напутствие звучит не как технический манифест, а как экзистенциальный завет: берегите свои нервы, живите сообразно с природой, помните, что никакое чувственное наслаждение не сравнится с творческой деятельностью, которая становится возможной, лишь пока мы сохраняем себя как живое, а не только как расширенное существо.

Посмотреть видео

Технологии перестали быть просто инструментами — они стали средой обитания, формирующей наши желания, поведение и идентичность. В лекции я рассматриваю этот фундаментальный сдвиг от орудия труда к технодиктатуре, когда алгоритмы не просто удовлетворяют потребности, а предвосхищают и конструируют их. В этой ситуации технологический суверенитет становится вопросом цивилизационного выбора: страна-потребитель чужих технологий теряет не только экономическую независимость, но и способность определять собственный образ будущего. Однако импортозамещение не решает проблему, если оно не сопровождается развитием собственного технологического языка и мировоззрения.

Центральная идея лекции — традиционные ценности как ДНК технологий. Принцип соборности может усиливать коллективное действие через цифровые платформы, принцип справедливости может ограничивать утилитарную эффективность во имя социального равенства, а принцип преемственности может превращать инновации в диалог с прошлым. Я предлагаю конкретные критерии «техногигиены»: безопасная технология усиливает суверенитет, справедливая — распределяет блага, а гармоничная — встраивается в культурный ландшафт. На примерах граничных случаев — дополненная реальность, нейроинтерфейсы, криптовалюты — я показываю, как один и тот же технологический инструмент может работать либо на укрепление человеческого, либо на его подмену.

Стратегия суверенитета требует не только защиты, но и наступления: создания «Чёрной книги» недопустимых технологий, «Зелёной книги» приоритетных разработок и института гуманитарной экспертизы для всех крупных проектов. В завершение я привожу к необходимости синтеза двух культур — технической и гуманитарной — в образовании, а также к сознательной языковой политике, возвращающей русскому языку его роль как матрицы технологического творчества. Будущее принадлежит не самым технологичным, а самым осмысленным цивилизациям, и этот выбор начинается с каждого инженера и философа, работающих вместе на старте любого проекта.

Осенью 2023 года исполнилось сто лет отечественному планерному спорту — событию, которое сегодня часто воспринимается как эпизод технической хроники, но на самом деле стало точкой сборки всего русского космического проекта. Первый Всесоюзный слёт планеристов в ноябре 1923 года на горе Узун-сырт в Крыму выглядел авантюрой: несколько десятков энтузиастов с деревянными конструкциями без моторов, собравшихся на пустынном берегу, — и никаких признаков будущих ракетных стартов. Однако именно здесь, вдали от столичных институтов, родился тот самый «рецепт», без которого невозможен прорыв в бесконечность: соединение инженерной смекалки, художественного видения и философского дерзания.

В этой лекции мы прослеживаем путь от поэтической гостиной Максимилиана Волошина до ракетных стартапов Илона Маска, доказывая, что технологическая эволюция совершает скачки не в тиши академических кабинетов, а в точках пересечения искусства, риска и пространственного мышления. Ключевым катализатором становится дуэт Волошина и Константина Арцеулова — внука Айвазовского, гениального лётчика-испытателя, который первым в мире сознательно вошёл в смертельный штопор и интуитивно нашёл выход из него. Арцеулов обнаружил уникальные аэродинамические свойства горы Узун-сырт, где ветер создавал невидимый «воздушный лифт», позволяющий планерам парить на высоте до шести километров. Легендарный эпизод с брошенной шляпой Волошина, которая вместо падения стремительно взмыла вверх, символически закрепил союз поэзии и физики.

Центральное место в лекции занимает трёхступенчатая «селекция», организованная Волошиным и Арцеуловым: отбор увлечённых юношей, практические испытания на грани поломок и, наконец, философские вечера в доме Волошина, где молодые инженеры читали стихи, обсуждали труды Циолковского и русских космистов, пропитывая свои расчёты высоким смыслом. Через эту неформальную академию прошли все будущие генералы советской авиации — Туполев, Ильюшин, Мясищев, Яковлев, Антонов, а также итальянец Роберто Бартини, чьи идеи «летающего крыла» впрямую питали космическую программу. Особый узел — встреча двадцатилетнего Сергея Королева с Арцеуловым в 1928 году: наставник не только подписал его удостоверение пилота-планериста, но и лично облетал на рекордном планере «Коктебель», указав на ошибки балансировки, которые навсегда закрепили в будущем главном конструкторе принцип «чувства машины».

Лекция разворачивает историю дальше — от бесшумных транспортных планеров Антонова, которые в операции «Антифриз» под Сталинградом прорывались через зенитный огонь, доставив спасительное топливо в осаждённый город, — и до послевоенного перерождения Арцеулова в художника-фантаста. Его иллюстрации для журналов «Техника — молодёжи» и «Знание — сила» визуально предвосхитили орбитальные станции, скафандры и многоразовые корабли на десятилетия вперёд. Кульминацией становится рисунок Арцеулова на первой полосе «Правды» от 13 апреля 1961 года — уже семидесятилетний старец, прошедший путь от самодельных планеров до триумфа Гагарина, нарисовал уходящий в небо корабль, замкнув круг мечты.

Завершает лекцию параллель с современностью: взрыв частной космонавтики в пустыне Мохаве, где Берт Рутан, Илон Маск и «PayPal-мафия» повторили коктебельский сценарий — энтузиасты без готовых решений, с риском и интуицией, творят новую реальность вопреки бюрократической инерции. Автор формулирует феномен Коктебеля как глобальный закон: прорыв невозможен без синергии искусства и науки, без пространственного мышления, которое тренируется не формулами, а рисунком и полётом. Итоговый завет звучит так: брать в космос не только инженеров, но и художников, потому что только вместе они способны нарисовать и воплотить невозможное, сохранив тот самый «коктебельский дух», который превращает мечту в крылья.

Посмотреть видео

Лекция исходит из диагноза системного сбоя: за десятилетие рождаемость упала на 35–40%, большинство городских домохозяйств состоит из одного человека, а технологии последовательно замещают живого Другого — от инструмента до полной подмены личности, что атрофирует эмпатию, волю к сложному и саму Самость. В этой ситуации учитель становится центром кристаллизации «будущности» — уверенности в завтрашнем дне, подкреплённой образом будущего, — а школа — лабораторией общего будущего. Ответом на вызов становится научная фантастика как пространство моделирования сценариев, развивающее критическое, системное, сценарное и креативное мышление.

Основной педагогический инструментарий опирается на русский космизм, который переводит фантастику в цивилизационный масштаб: человек — не пассивный житель, а творец и проводник жизни, и задача педагога — сместить горизонт с внутриземного на всекосмический, преодолевая «космический провинциализм». Лекция предлагает конкретные методики: разбор фантастических сюжетов для понимания физических явлений (от остановки Земли у Уэллса до реактивного движения у Циолковского), джект-анализ инноваций с оценкой ресурсного баланса, обсуждение этики науки и диагностику ценностей через выбор антиутопий. Опираясь на советский опыт Канского интерната, где фантастика оживляла физику, автор формулирует «Русский фантастический проект» — синтез философской глубины СССР, жанрового разнообразия США и государственной поддержки Китая.

Предлагаемая инфраструктура будущности включает марафоны науки, городские конкурсы и массовые вовлекающие форматы, которые превращают фантастику из чтения в проект. Педагог выступает не оценщиком, а фасилитатором, который через фантастику восстанавливает связь «я — мы — космос» и возвращает всеобщую космическую миссию как альтернативу смысловому фастфуду и чрезмерному потреблению. Конечная цель — воспитание не потребителей, а космических субъектов, способных превратить Землю из конечного пункта в стартовую площадку, и каждый урок становится лабораторией будущего.

Философия техники, исследование влияния технологий на человека, культуру и общество — на моём канале «ТехнокультурологЪ» в популярных социальных сетях

Площадка развитого цивилизационного диалога о будущем нашей страны и мира

Развитие сервиса дистанционного сурдоперевода в России, Узбекистане и Казахстане

Монография о множественности ресурсов и их связи с ценностями, написанная в 2019 году совместно с Олегом Ивановым, приобретающая всё большую актуальность сегодня

Монография о теоретических основаниях и направлениях развития креативно-инновационных пространств

Предпроектные методические материалы по запуску Национальной культурной инициативы, разаботанные экспертной группой в 2018 году